МегаШпора.ru - ГДЗ, решебники, сочинения, афоризмы






Религиозные искания в поэзии В.И. Иванова

     Свечу, кричу на бездорожьи;
     А вкруг немеет, зов глуша,
     Не по-людски и не по-божьи
     Уединенная душа.
     Вяч. Иванов
     Поэзия символистов искала выхода в неземной воле. Известно, что поэты-символисты пытались представить себя некими жрецами, вступали в различные мистические общества. Зачисляли себя в ряды кто масонов, кто штейнеровцев, кто мартинистов. Вячеслав Иванов принадлежал, как известно, к одному из таких тайных обществ. Он вернулся из Италии, насыщенный образами древних мифов. От этого корня — прямая дорога вела его в католическое средневековье, к Возрождению, к романтизму посленаполеоновской Европы. Вяч. Иванов поклоняется чуть ли не всем богам средиземноморских культур и находит в них отклик своим раздумьям. Он поклоняется Озирису и Вакху, знает наизусть тамплиера Данте и розенкрейцера Гете. В своих культовых увлечениях он ненасытен. Стихи его в это время переполнены мифическими образами.
     Вячеслав Иванов искренне верил, что сама поэзия является тоже своего рода миссией, призванной для той же божественной цели, что и пришествие божества в мир людей.
     Внутренний мир поэта, мне кажется, можно определить как ду- ховно-исповедальный. Религиозные исповедания в стихах для него много значили:
     Земных обетов и законов
     Дерзните преступить порог, —
     И в муке нег, и в пире стонов,
     Воскреснет исступленный Бог!..
     Молодежи поэт был не очень понятен. Молодежь в вопросах веры, в отличие от Вяч. Иванова, стояла на твердых христианских позициях. Он же, по-моему, готов был поклоняться всем богам, подчинить свою волю всем горним силам, лишь бы они увлекли его в высший мир:
     Вдаль влекомый волей сокровенной,
     Пришлецы неведомой земли,
     Мы тоскуем по дали забвенной,
     По несбывшейся дали.
     
     Душу память смутная тревожит,
     В смутном сне надеется она;
     И забыть богов своих не может, —
     И воззвать их не сильна!..
     Поэт признает, что он не может выбросить из сердца, в данном случае, античных богов, хотя воскресить их не может. Наверное, вся мифотворческая поэзия Вяч. Иванова и была по сути попыткой воскрешения античных образов. Поэт не был христианином, но всю Жизнь томился жаждой христианства, как многие интеллигенты того времени.
     Сергей Маковский в своих мемуарах вспоминал: «Запомнился мне разговор на религиозную тему, происходивший в 1909 году, втроем с Вячеславом Ивановым и Иннокентием Анненским (неверующим, никакой мистики не признающим)». Цитата Маковского длинная, и я своими словами передам ее суть: в разговоре выяснилось, что Иванов верит в Христа, но лишь в пределах Солнечной системы. Но он верит и в богов Олимпа, и в духов земли, и во все магии. Это подтверждает мое предположение, что Иванов ощущал себя человеком мира. Предполагаю, что ему была знакома философия Ницше, где появляется «богочеловек».
     Любопытно, что этот поэт и свою жену пытался в своей поэзии обоготворить. Он ее в буквальном смысле слова прославлял, как богиню. С точки зрения христианства это, конечно, недопустимо, но поэт непредсказуем.
     Вот сонет «Любовь», где он вновь говорит с женой, но уже как с частью собственного единства:
     Мы двух теней скорбящая чета
     Над мрамором божественного гроба,
     Где древняя почиет Красота.
     
     Единых тайн двугласные уста,
     Себе самим мы — Сфинкс единый оба.
     Мы — две руки единого креста.
     Поэт, мне кажется, совершенно уверен, что его лира может только к чему-то стремиться, только восторгаться и даже нечаянно не может оскорбить божественного начала. Поэтому меня, как читателя, не смущают такие его художественные несоизмеримости, как «Над мрамором божественного гроба...», «Мы — две руки единого креста». Все не так, но все у поэта как бы оправдано какой-то сверхгармонией. Разумеется, в тайны посвященный маг мыслит не по-людски и не по-божьи. Вот, я думаю, и Вяч. Иванов занимает какое-то среднее пространство между Богом и людьми, между человеческим ничтожеством и божественной силой. Он из тех, кого Евангелие называет «волхвователями и обаятелями».
     В поздних стихотворениях поэт вспоминает свои дерзкие воззрения на божественное начало:
     Не первою ль из всех моих личин
     Был Люцифер? Не я ль в нем не поверил,
     Что жив Отец, — сказав: «аз есть един»?
     
     Денница ли свой дольный лик уверил,
     Что Бога нет, и есть лишь человек?..
     Наверное, так надо понимать и восклицание поэта в стихотворении «Зодчий»:
     Я башню безумную зижду
     Высоко над мороком жизни...
     Но в более поздних стихах Вяч. Иванова христианское самосознание все же берет верх. Демонические дерзания начинают мучить его совесть.
     В стихотворении «Прозрачность» звучит раскаянием обращение к «демону»:
     Мой демон! Ныне ль я отрину?
     Мой страж, я пал, тобой покинут!
     Мой страж, меня ты не стерег, —
     И враг пришел и превозмог...
     Интересна в этом плане концовка этого стихотворения:
     Так торжествует, сбросив цепи,
     Беглец, достигший вольной степи!
     Но ждет его звенящих ног
     Застенка злейшего порог.
     В конце концов творческий рост поэта приводит его к настоящему христианству без всяких оговорок о солнечных системах. Это христианство ортодоксальное. В последние годы жизни мифические образы поэт использовал лишь как метафоры и не более того. Он горько признается:
     ...я слышал с неба зов:
     «Покинь, служитель, храм украшенный бесов».
     И я бежал, и ем в предгорьях Фиваиды
     Молчанья дикий мед и жесткие акриды.
     Утратив веру в своих несостоявшихся богов и богинь, Вяч. Иванов обрек себя на молчание. Античные божества более не возникают в его стихах.
     Но религиозные искания Вяч. Иванова в поэзии привели его к самому главному и необходимому его душе. Это ощущение России как центра мироздания:
     Как осенью ненастной тлеет
     Святая озимь, тайно дух
     Над черною могилой реет,
     И только душ тончайший слух
     Несотворенный трепет ловит
     Средь косных глыб, — так Русь моя
     Немотной смерти прекословит
     Глухим зачатьем бытия.
     Смерть настигла поэта в Риме. Прах его там, но душа — у нас в России.