МегаШпора.ru - ГДЗ, решебники, сочинения, афоризмы






Особенности ранней лирики М.И. Цветаевой

     Русская поэзия — наше великое духовное достояние, наша национальная гордость. Но многих поэтов и писателей забыли, их не печатали, о них не говорили. В связи с большими переменами в нашей стране в последнее время в нашем обществе многие несправедливо забытые имена стали к нам возвращаться, их произведения стали печатать. Это такие замечательные русские поэты, как Анна Ахматова, Николай Гумилев, Осип Мандельштам, Марина Цветаева.
     Марина Ивановна Цветаева родилась в Москве 26 сентября (8 октября) 1892 года. Если влияние отца, Ивана Владимировича, университетского профессора и создателя одного из лучших московских музеев (ныне музея Изобразительных искусств), до поры до времени оставалось скрытым, подспудным, то влияние матери было очевидным: Мария Александровна, страстно и бурно занималась воспитанием детей до самой своей ранней смерти, — по выражению дочери, «завела» их музыкой. «После такой матери мне осталось только одно: стать поэтом», — писала Марина Цветаева.
     Однажды Цветаева случайно обмолвилась по чисто литературному поводу: «Это дело специалистов поэзии. Моя же специальность — Жизнь». Жила она сложно и трудно, не знала и не искала ни покоя, ни благоденствия, всегда существовала в полной неустроенности, искренне утверждала, что «чувство собственности» у нее «ограничивается детьми и тетрадями». Жизнью Марины с детства и до самой смерти правило воображение. Воображение, взросшее на книгах:
     Красною кистью
     Рябина зажглась,
     Падали листья —
     Я родилась.
     Спорили сотни
     Колоколов.
     День был субботний —
     Иоанн Богослов.
     Мне и доныне
     Хочется грызть
     Красной рябины
     Горькую кисть.
     Детство, юность и молодость Марины Ивановны прошли в Москве и в тихой подмосковной Тарусе, отчасти за границей. Училась она много, но, по семейным обстоятельствам, довольно бессистемно: совсем маленькой девочкой — в музыкальной школе, потом в католических пансионах в Лозанне и Фрайбурге, в ялтинской женской гимназии, в московских частных пансионах.
     Стихи Цветаева начала писать с шести лет (не только по- русски, но и по-французски, по-немецки), печататься — с шестнадцати. Герои и события поселились в душе Цветаевой, продолжали в ней свою «работу». Маленькая, она хотела, как всякий ребенок, «сделать это сама». Только в данном случае «это» было не игра, не рисование, не пение, а написание слов. Самой найти рифму, самой записать что-нибудь. Отсюда первые наивные стихи в шесть-семь лет, а затем дневники и письма.
     В 1910 году, еще не сняв гимназической формы, тайком от семьи Марина выпускает довольно объемный сборник «Вечерний альбом». Его заметили и одобрили такие влиятельные и взыскательные критики, как В. Брюсов, Н. Гумилев, М. Волошин. Стихи юной Цветаевой были еще очень незрелы, но подкупали своей талантливостью, известным своеобразием и непосредственностью. На этом сошлись все рецензенты. Строгий Брюсов особенно похвалил Марину за то, что она безбоязненно вводит в поэзию «повседневность», «непосредственные черты жизни», предостерегая ее, впрочем, от опасности разменять свои темы на «милые пустяки».
     В этом альбоме Цветаева облекает свои переживания в лирические стихотворения о несостоявшейся любви, о невозвратности минувшего и о верности любящей:
     Ты все мне поведал — так рано!
     Я все разглядела — так поздно!
     В сердцах наших вечная рана,
     В глазах молчаливый вопрос...
     Темнеет... Захлопнули ставни,
     Над всем приближение ночи...
     Люблю тебя, призрачно-давний,
     Тебя одного — и навек!
     В ее стихах появляется лирическая героиня — молодая девушка, мечтающая о любви. «Вечерний альбом» — это скрытое посвящение. Перед каждым разделом — эпиграф, а то и по два: из Ростана и Библии. Таковы столпы первого возведенного Мариной Цветаевой здания поэзии. Какое оно еще пока ненадежное, это здание; как зыбки его некоторые части, сотворенные полудетской рукой. Но некоторые стихи уже предвещали будущего поэта. В первую очередь — безудержная и страстная «Молитва», написанная поэтессой в день своего семнадцатилетия, 26 сентября 1909 года:
     Христос и Бог! Я жажду чуда
     Теперь, сейчас, в начале дня!
     О, дай мне умереть, покуда
     Вся жизнь как книга для меня.
     Ты мудрый, ты не скажешь строго:
     «Терпи, еще не кончен срок».
     Ты сам мне подал — слишком много!
     Я жажду сразу — всех дорог!
     ...
     Люблю и крест, и шелк, и каски,
     Моя душа мгновений след...
     Ты дал мне детство — лучше сказки
     И дай мне смерть — в семнадцать лет!
     Нет, она вовсе не хотела умереть в этот момент, когда писала эти строки; они — лишь поэтический прием. Марина Цвета
     ева была очень жизнестойким человеком («Меня хватит еще на 150 миллионов жизней!»). Она жадно любила жизнь и, как положено поэту-романтику, предъявляла ей требования громадные, часто — непомерные.
     В стихотворении «Молитва» скрытое обещание жить и творить: «Я жажду... всех дорог!» Они появятся во множестве — разнообразные дороги цветаевского творчества. В стихах «Вечернего альбома» рядом с попытками выразить детские впечатления и воспоминания соседствовала недетская сила, которая пробивала себе путь сквозь немудреную оболочку зарифмованного детского дневника московской гимназистки. «В Люксембургском саду», наблюдая с грустью играющих детей и их счастливых матерей, Цветаева завидует им: «Весь мир у тебя», а в конце заявляет:
     Я женщин люблю, что в бою не робели,
     Умевших и шпагу держать, и копье, —
     Но знаю, что только в плену колыбели
     Обычное — женское — счастье мое!
     В «Вечернем альбоме» Цветаева много сказала о себе, о своих чувствах к дорогим ее сердцу людям, в первую очередь о маме и о сестре Асе. «Вечерний альбом» завершается стихотворением «Еще молитва». Цветаевская героиня молит создателя послать ей простую земную любовь. В лучших стихотворениях первой книги Цветаевой уже угадываются интонации главного конфликта ее любовной поэзии — конфликта между «землей» и «небом», между страстью и идеальной любовью, между сиюминутным и вечным в мире конфликта цветаевской поэзии — быта и бытия.
     Вслед за «Вечерним альбомом» появились еще два стихотворных сборника Цветаевой: «Волшебный фонарь» (1912) и «Из двух книг» (1913) — оба под маркой издательства «Оле- Лукойе», домашнего предприятия Сергея Эфрона, друга юности Цветаевой, за которого в 1912 году она выйдет замуж. В это время Цветаева — «великолепная и победоносная» — жила уже очень напряженной душевной жизнью. Устойчивый быт уютного дома в одном из старомосковских переулков, неторопливые будни профессорской семьи — все это было поверхностью, под которой уже зашевелился «хаос» настоящей, недетской поэзии.
     К тому времени Цветаева уже хорошо знала себе цену как поэту (уже в 1914 году она записывает в своем дневнике: «В своих стихах я уверена непоколебимо»), но ровным счетом ничего не делала для того, чтобы наладить и обеспечить свою человеческую и литературную судьбу. Жизнелюбие Марины воплощалось прежде всего в любви к России и к русской речи. Марина очень сильно любила город, в котором родилась; Москве она посвятила много стихов:
     Над городом отвергнутым Петром,
     Перекатился колокольный гром.
     Гремучий опрокинулся прибой
     Над женщиной отвергнутой тобой.
     Царю Петру, и вам, о царь, хвала!
     Но выше вас, цари: колокола.
     Пока они гремят из синевы —
     Неоспоримо первенство Москвы.
     И целых сорок сороков церквей
     Смеются над гордынею царей!
     Сначала была Москва, родившаяся под пером юного, затем молодого поэта. Во главе всего и вся царил, конечно, отчий «волшебный» дом в Трехпрудном переулке:
     Высыхали в небе изумрудном
     Капли звезд и пели петухи.
     Это было в доме старом, доме чудном...
     Чудный дом, наш дивный дом в Трехпрудном,
     Превратившийся теперь в стихи.
     Таким он предстал в этом уцелевшем отрывке отроческого стихотворения. Дом был одушевлен: его зала становилась участницей всех событий, встречала гостей; столовая, напротив, являла собою некое пространство для вынужденных четырехкратных равнодушных встреч с «домашними» — столовая осиротевшего дома, в котором уже не было матери. Мы не узнаем из стихов Цветаевой, как выглядела зала или столовая, вообще сам дом. Но мы знаем, что рядом с домом стоял тополь, который так и остался перед глазами поэта на всю жизнь:
     Этот тополь! Под ним ютятся
     Наши детские вечера,
     Этот тополь среди акаций,
     Цвета пепла и серебра...
     Позднее в поэзии Цветаевой появится герой, который пройдет сквозь годы ее творчества, изменяясь во второстепенном и оставаясь неизменным в главном: в своей слабости, нежности, зыбкости в чувствах. Лирическая героиня наделяется чертами кроткой богомольной женщины:
     Пойду и встану в церкви
     И помолюсь угодникам
     О лебеде молоденьком.
     В наиболее удачных стихах, написанных в середине января — начале февраля 1917 года, воспевается радость земного бытия и любви:
     Мировое началось во мне кочевье:
     Это бродят по ночной земле — деревья,
     Это бродят золотым вином — грозди,
     Это странствуют из дома в дом — звезды,
     Это реки начинают путь — вспять!
     И мне хочется к тебе на грудь — спать.
     Многие из своих стихов Цветаева посвящает поэтам-современникам: Ахматовой, Блоку, Маяковскому, Эфрону:
     ...В певучем граде моем купола горят,
     И Спаса светлого славит слепец бродячий...
     — И я дарю тебе свой колокольный град, Ахматова! — И сердце свое в придачу.
     Но все они были для нее лишь собратьями по перу. А вот А. Блок был в жизни Цветаевой единственным поэтом, которого она чтила не просто как собрата по «старинному ремеслу», а как божество от поэзии и которому, как божеству, поклонялась. Всех остальных, ею любимых, она ощущала соратниками своими, вернее — себя ощущала собратом и соратником их, и о каждом считала себя вправе сказать, как о Пушкине: «Перья навостроты знаю, как чинил: пальцы не просохли от его чернил!» Творчество лишь одного Блока восприняла Цветаева как высоту столь поднебесную — не отрешенностью от жизни, а очищенностью ею, — что ни о какой сопричастности этой творческой высоте она, в «греховности» своей, и помыслить не смела — только коленопреклонением стали все ее стихи, посвященные Блоку в 1916 и 1920—1921 годах:
     Зверю — берлога,
     Страннику — дорога,
     Мертвому — дроги.
     Каждому — свое.
     Женщине — лукавить,
     Царю — править,
     Мне — славить
     Имя твое.
     Цветаеву-поэта не спутаешь ни с кем другим. Ее стихи можно безошибочно узнать — по особому распеву, характерным ритмам, необщей интонации. С юношеских лет уже начала сказываться особая «цветаевская» хватка в обращении со стихотворным словом, стремление к афористической четкости и завершенности. Подкупала также конкретность этой домашней лирики.
     При всей своей романтичности юная Цветаева не поддалась соблазнам безжизненного, мнимого многозначительного декадентского жанра. Марина Цветаева хотела быть разнообразной, она искала в поэзии различные пути. Марина Цветаева — большой поэт, и вклад ее в культуру русского стиха XX века чрезвычайно значителен. Наследие Марины Цветаевой труднообозримо. Среди созданного Цветаевой, кроме лирики, — семнадцать поэм, восемь стихотворных драм, автобиографическая, мемуарная, историко-литературная и фи- лософско-критическая проза.