МегаШпора.ru - ГДЗ, решебники, сочинения, афоризмы






Поэзия святок и рождества И.А. Бродского

     Стихи Бродского можно читать бесконечно, читать и перечитывать снова. Длинные речевые периоды, строки, словно змеи, извиваются, уползая в материю стиха, который сам, впрочем, сжат и
     плотен настолько, что напоминает свинцовую отливку. Как вообще так можно мыслить? А как можно мыслить по-другому в конце века, на пороге третьего тысячелетия? Однако в том глобальном процессе мира, который мы нарекли поэзией Бродского, есть совершенно особенные области, где христианский пиетет и культура автора становятся абсолютной эстетической ценностью.
     Так однажды в руки мне попала целая книжка рождественских стихов Бродского. Открывалась она знаменитыми строками:
     Провинция справляет Рождество.
     Дворец наместника увит омелой,
     и факелы дымятся у крыльца.
     В проулках толчея и озорство.
     Веселый, грязный, пьяный, очумелый
     народ толпится позади дворца.
     
     Наместник болен. Лежа на одре,
     покрытый шалью, взятой в Альказаре... и т. д.
     Рождественское время, время праздников, зимних чудес — особенная область поэзии Бродского. Она почти всегда окрашена легкой меланхолией сожаления о невозвратном, о том, что было и никогда не будет более. В своих рождественских стихах Бродский напоминает мне опального философа, поэта вроде Овидия, сосланного из столицы в провинцию и оттуда наблюдающего упадок империи. В нем так много державного блеска, волшебной игры ума и желчного пессимизма, так вскользь он роняет метафоры, что это наводит мысль на притчу о свиньях и бисере. Однако она мимолетна и быстро уходит. Слишком сокровенным делится поэт и слишком на равного рассчитан текст стихотворения:
     Валит снег, не дымит, но трубят
     трубы кровель. Все лица, как пятна.
     Ирод пьет. Бабы прячут ребят.
     Кто грядет — никому не понятно;
     мы не знаем примет, и сердца
     могут вдруг не признать пришельца.
     
     Но, когда на дверном сквозняке
     из тумана ночного густого
     возникает фигура в платке,
     и Младенца и Духа Святого
     ощущаешь в себе без стыда;
     смотришь в небо и видишь — звезда.
     Рождественская лирика Бродского не похожа на привычную сусальную музыку праздничных колокольчиков. Чем-то она родственна суровой пластике романа о Понтии Пилате Михаила Булгакова. И в то же время — это очень петербургская поэзия. Его стихи словно текут по роскошным и ветхим фасадам Северной Пальмиры. Как слепки с резных фронтонов и фризов города, они хранят на себе отпечаток его высокой рассудочной культуры. Здесь, в стихах, житейское и обыденное замешено на небесной чистоте духа.
     Внимательно, не мигая, сквозь облака,
     на лежащего в яслях ребенка издалека,
     из глубины Вселенной, с другого ее конца,
     звезда смотрела в пещеру. И это был взгляд отца.
     Бродского притягивает, гипнотизирует главное событие нашего мира. В нем он ищет ответ и разгадку тайн бытия, а не найдя ни того ни другого, просто добросовестно и гениально рисует картины Рождения Иисуса. В его стихах вообще нет этих простодушных зачем? и почему? примитивной философии вопросов и ответов. Каждое стихотворение поэта — мощный речевой поток, где мысли, эмоции, метафоры, предложения, строки подобны гребешкам волн, возникающим на водной поверхности при сильном ветре. Но смысл, потаенная истина творчества только просвечивает сквозь толщу текста. Поэт никогда не отдает их без сопротивления. Нужно научиться дышать и думать, стать сопричастным сокровенному трепету его сложной и нежной души. И тогда дело за малым. Можно поверить в то, что «в Рождество все немного волхвы», что чудо покоится на кончиках пальцев. Бродский последний истинно имперский поэт. В его размерах слышна мерная поступь легионов, ему сладко и горько было осознавать себя в изгнании, наблюдая из американского далека слабоумие дряхлых императоров, грандиозные катаклизмы развала могучей некогда державы:
     Время года — зима. На границах спокойствие. Сны
     переполнены чем-то замужним, как вязким вареньем,
     и глаза праотца наблюдают за дрожью блесны,
     торжествующей втуне победу над щучьим веленьем.
     Но также приходят праздники, они словно единственное неизменное, что сохранила жизнь от былого блеска и величия. В них больше тоски, чем огня, свечей и веселых хороводов. Но хороводы и смех не слишком милы сердцу поэта. Грусть, печаль, горькая усмешка мудреца и философа гораздо больше идут этому человеку:
     Я пришел к Рождеству с пустым карманом.
     Издатель тянет с моим романом.
     Календарь Москвы заражен Кораном.
     Не могу я встать и поехать в гости
     ни к приятелю, у которого плачут детки,
     ни в семейный дом, ни к знакомой девке.
     Бродский сочинял свои Рождественские послания всю жизнь, конечно, не случайно. Он думал об истории, о своем месте в ней, искал и находил ее истинный эзотерический смысл. Однако «много мудрости — много печали». Отсюда этот привкус скорби в его дер- жавности. Поэт понимает, что ничего нельзя спасти, что рушится мир, но спасти пытается, и что-то ему удается:
     Пусть и вправду, Постум, курица не птица,
     но с куриными мозгами хватишь горя.
     Если выпало в Империи родиться,
      лучше жить в глухой провинции у моря.