МегаШпора.ru - ГДЗ, решебники, сочинения, афоризмы






Я хочу рассказать вам о книге А. Белого «Петербург»

     Недавно я прочла роман Андрея Белого «Петербург». Меня привлекло в нем уже одно название. Петербург — город, не имевший аналогов среди городов России, возникший в тысяча семьсот третьем году практически из ничего, выросший на болоте единоличной волей Петра I, город, о котором Мицкевич писал, что «...Петербург построил сатана». Уже у Пушкина образ этого города приобретает мистический оттенок, величественный город дворцов из вступления «Медного всадника» противопоставлен городу, в котором сходят с ума, из второй части поэмы. Тема сумасшествия в связи с Петербургом переходит к Гоголю: именно в этом городе происходит действие «Записок сумасшедшего». У Гоголя Петербург еще более нереален, например, в таких повестях, как «Невский проспект», «Шинель» и особенно «Нос». Петербург Достоевского — город трущоб и квартир, похожих на гроб, город «Записок из подполья» и «Преступления и наказания». Что же касается Толстого, то Петербург и в «Войне и мире», и в «Анне Карениной» противопоставлен Москве как город официальный и светский — городу более «домашнему». Итак, тема Петербурга в русской литературе к концу девятнадцатого века уже вполне сложилась.
     Почему-то у людей, побывавших в нем, Петербург вызывает либо сразу резкое неприятие, либо любовь на всю жизнь. Наверное, мне пришлось с первого взгляда полюбить этот город, тем более что он совершенно не показался мне искусственным и театральным. Невский проспект, набережные, стрелка Васильевского острова, Дворцовая площадь, улица Росси, улочки Петроградской стороны — все это, как сказал бы Пастернак, «легло в мою жизнь», хотя я лично не сравниваю Петербург с Москвой, для меня это слишком разные города.
     Образ Петербурга в романе Андрея Белого отражает суть России: слияние двух начал — Востока и Запада; отсюда и появление предка-туранца в главе «Страшный суд», и монгольское (туран- ское) происхождение отца и сына Аблеуховых, и увлечение Японией Софьи Петровны Ликушиной. Кроме того, Петербург схвачен Белым в предреволюционный момент, и из этого вытекает употребление в качестве главной сюжетной пружины «сардинницы ужасного содержания» — бомбы.
     Сам сюжет «Петербурга» разбивается как бы на три линии. Во- первых, это линия любовная, кульминацией ее оказывается уход Софьи Петровны на маскарад, а развязкой — попытка самоубийства Сергея Сергеевича Ликушина. Во-вторых, это сюжетная линия, которую можно условно назвать «политической», линия Александра Ивановича Дудкина и Липпанченки. Кульминация этой сюжетной линии — сцена сумасшествия Дудкина в главе «Петербург», а развязка — убийство Липпанченки. Наконец, третье и главное направление сюжета романа — это линия семьи Аблеуховых. Все три линии связаны с гибелью чего-то устоявшегося и твердого, и во всех них действует одна общая сюжетная пружина-бомба, с появления которой они начинаются. Кончаются же они смертью или коренным переломом в жизни человека, тесно связанного с образом Петербурга. «Кипарисовый» Ликушин (близкий «официальному» облику города) после попытки повеситься превращается в «идиота». Аполлон Аполлонович Аблеухов (тоже одно из воплощений «чиновничьего» Петербурга) после взрыва бомбы становится «ребенком». Кстати, именно эта сюжетная линия оказывается главной, потому что она тесно связана с апокалипсической темой, со страшным судом, происходящим в одноименной главе. Здесь сказывается также то, что «Петербург» — роман идеологический. Поворотный момент в идейном смысле — Аблеухов-младший осознает неправильность своей идеи отцеубийства — оказывается кульминацией главной сюжетной линии и, следовательно, всего романа. В развязке третьего направления фабулы сошедший с ума Дудкин прекращает жизнь Липпанченки, который тоже в какой-то степени является символом Петербурга. Дело в том, что желтый цвет, так настойчиво подчеркиваемый автором в облике Липпанченки, — это не только символ пошлости, но и цвет города, излюбленный цвет архитектуры классицизма. Действие каждой сюжетной линии развертывается в своем пространстве. Перспектива улиц Петербурга противопоставлена нарочито плоским интересам жилища Софьи Петровны, о которых Белый так и пишет: «Где тут быть перспективе?» Что же касается дома Аблеуховых, то он совершенно подобен городу, льдисто-гладкий и блестящий. Квартира же Александра Ивановича Дудкина напоминает о Петербурге Достоевского: во-первых, убогая комната, во-вто- рых, и это очень важно, нескончаемая лестница, «бесконечная вереница ступеней», символ шаткости и неуверенности.
     Главное же, что связывает все три сюжетных направления, — это мироощущение Апокалипсиса, ощущение, что Петербург «провалится». Намеком на выход в бездну и служит взрыв «сардинни- цы ужасного содержания». Тема сумасшествия также находит отражение в романе, недаром глава, в которой Дудкин сходит с ума, так и называется — «Петербург», и лейтмотивом этого города становятся слова: «Я гублю без возврата». Не один раз появляется на страницах романа и Медный гость — среднее между Медным всадником и Каменным гостем. Апокалипсическим моментом оказывается и рыже-красный Зимний дворец, тем более что в этот символизирующий смерть цвет он был окрашен незадолго до революции (изначально он был таким же, как и сейчас, — бело-голубым).
     С цветовой символикой связан и мотив красного домино, оно кажется «эмблемой Россию губившего хаоса» даже Аполлону Апол- лоновичу Аблеухову. Так как человек под красным домино — это Аблеухов-младший, то и будущая революция («грядущий хаос») — порождение Петербурга. Однако сам Петербург — «мозговая игра», апофеоз идеи, и, следовательно, роман — история саморазрушения этой идеи.
     Так же двойствен, как и сам Петербург, и главный герой, Николай Аполлонович Аблеухов, от этого и его несчастье в любви, и ошибка в идее. Вообще род Аблеуховых неразрывно связан с Петербургом: отсюда и герб с единорогом, рог которого ассоциируется со шпилем Адмиралтейства.
     Что же касается стиля Белого, то он также совершенно уникален: это проза, слившаяся со стихами, торжественная, очень подходящая к апокалипсической теме произведения. Сложно синтаксически построенные фразы как бы льются в пространстве, и стихи прерываются, превращаясь в прозу, натыкаясь на невидимые нам стены «мозговой игры» — полумиражного Петербурга.