МегаШпора.ru - ГДЗ, решебники, сочинения, афоризмы

Жанр летописания в русской литературе (по роману-хронике И.Э. Бабеля «Конармия»)

     Летописи, или хроники, пришли в русскую литературу более тысячи лет назад из переводов византийских хронистов, а потом оформились в собственный неповторимый жанр древнерусской литературы. Точно так же, как агиографическая литература, "жития святых", в классической русской беллетристике оформилась в мемуарную литературу, так и летописание породило жанр романа- хроники. Подобно легендарному певцу-сказителю Баяну, описывавшему подвиги древнерусских ратоборцев, Исаак Эммануило- вич Бабель оставил нам, потомкам, краткую летопись Гражданской войны. Весной 1920-го Бабель ушел в Первую конную армию в качестве корреспондента газеты "Красный кавалерист", где писал под псевдонимом "Кирилл Васильевич Лютов, русский". На фронте Бабель попал в среду казачества, исконно антисемитски настроенного. Можно себе представить, сколько издевательств пришлось вытерпеть интеллигентному очкарику. Но Бабель доказал, что он "русский" и даже "казак", освоив кавалерийскую науку и мародерские замашки своих однополчан. Красные казаки были из числа бедноты, сельского люмпена с полууголовными замашками - далеко не самые достойные для летописания люди. Бывшая разбойничья вольница, а потом иррегулярное войско русских царей, казачество в царское время проходило военную службу со своим снаряжением, своими конями и оружием.
     Во время конармейского похода оторванные от тылов казаки вынуждены были кормиться сами и сами же обеспечивать себя верховыми лошадьми за счет местного населения, что нередко приводило к кровавым стычкам. К тому же казаки шли по местам, где воевали в Первую мировую войну. Их раздражали чужой быт, чужая культура, попытки евреев, поляков, западных украинцев сохранить свой стабильный уклад жизни. Привычка к войне притупила в них страх смерти, чувство жизни. И казаки давали выход своей усталости, анархизму, казачьему гонору. Чувства их притупились, они хладнокровно относились к своей и тем более чужой смерти, пренебрегали личным достоинством другого человека. Насилие для красных казаков стало обыденным явлением.
     Но писатель никого не осуждает - таково было веление времени. Бабель видел, что в глубине людской психологии жил еще смутный инстинктивный порыв к свободе и воле, которым можно в некоторой мере оправдать бесчинства "героев" Гражданской войны. В то же время он остро ощущал незрелость, отсутствие культуры, грубость казачьей массы, и ему трудно было представить себе, как будут прорастать в этом сознании идеи революции.
     Можно ли назвать самого автора героем? Пребывание в Первой конной армии ставило Бабеля в особое положение. Еврей среди казаков, он был обречен на духовное одиночество. Интеллигент, сердце которого содрогалось при виде жестокости и разрушения культуры, он мог быть обречен на одиночество вдвойне. Его никто не понимал даже в среде командиров и комиссаров, в большинстве своем царских интеллигентов и евреев. Тем не менее у Бабеля по- явилось-много друзей среди простых конармейцев, он завоевал у них уважение своим мужеством и стойкостью. Это смело можно назвать подвигом.
     Тем не менее нельзя сказать, что писатель целиком вжился в стихию Гражданской войны. Его тоска по высшим ценностям, так явственно звучащая на страницах "Конармии", вырастала из неприятия насилия и разрушения. Поэтому столь красноречива запись в дневнике Бабеля: "Полуголое население. Мы разоряем радикально". Поэтому - "впереди нет исхода". Возможно, и саму революцию Бабель воспринимал как библейский исход многонационального народа России из многовекового пленения. Можно понимать и так: "впереди - новый плен". Трагическая "нераздельность и неслиянность" большевиков с народом сквозит в каждой новелле "Конармии". Сочные метафоры Бабеля, которые держатся в прозе писателя нераздельным "сцеплением отдельных частиц", только усиливают эмоциональное воздействие на нас.
     Он услышал "великое безмолвие рубки" в хаосе Гражданской войны. Однако сабельная рубка не может быть безмолвной или великой. Бабель, завороженный неудержимой силой народных масс, все же заметил в ней первобытную страсть к истреблению себе подобных. С этой страстью многие тысячи лет боролась религия, как иудейская, так и христианская. Но Бабель в "Конармии" не читает проповедей, а показывает Гражданскую войну такой, как она есть. Летописец-рассказчик Кирилл Васильевич Лютов повествует о войне без прикрас. Его наивно-простодушный, а порой и наивно- жестокий взгляд на мир иногда просто пугает. Но так оно и было, Бабель не сгущал краски.
     Впоследствии, обогатившись опытом реальной жизни, действительно увидев в революции не только силу, но и "слезы и кровь", Бабель в рассказах отвечал на вопрос, который в дни польского похода записал в своем дневнике: "Что такое наш казак?". Находя в казаке и "барахольство", и "революционность", и "звериную жестокость", Бабель в "Конармии" все переплавил в одном тигле, и казаки предстали как художественные характеры с нерасторжимостью их внутренне сплетенных противоречивых свойств. Главенствующим стало изображение персонажей конармейцев изнутри, с помощью их собственных голосов. Писателя интересовало их зарождающееся самосознание. В такой сказовой стилистике были написаны новеллы "Соль", "Измена", "Жизнеописание Павличен- ки, Матвея Родионовича", "Письмо". Если сравнить сказовую манеру письма М. М. Зощенко, М. А. Шолохова в ранних рассказах, М. А. Булгакова и даже Аркадия Аверченко, то можно сделать вывод, что все писатели первой половины 20-го века просто зафиксировали живой разговорный язык полуграмотной толпы-массы.
     Много новелл из "Конармии" было написано от имени интеллигентного рассказчика Лютова. Читателя пугает его одиночество, его отчужденность, его содрогающееся при виде жестокости сердце. Поражает его неудержимое стремление слиться с грубой массой, но в этом, оказывается, нет ничего удивительного. Это простая и примитивная форма выживания в среде озверевших людей, вкусивших крови. Порой голос автора перекликается с голосом К. Лютова, и эта перекличка сразу настораживает читателя, потому что автор явно пропагандирует "абстрактный гуманизм", от которого решительно отказались большевики, а после Второй мировой войны на деле негласно откажется весь мир, хотя гуманитарная риторика продолжает звучать в фальшивых голосах политиков и в 21 -м веке. На словах - одно, на деле - другое. Сам Бабель так переживал этот разрыв между желаемым и действительным: "Я изнемог и погребенный под могильной кроной пошел вперед, вымаливая у судьбы простейшее из умений - умение убить человека".
     Восприятие революции как "пересечения миллионной первобытности" и "могучего, мощного потока жизни" так и не смогло выработать у Бабеля в душе оправдания для ее жестокости. Бабель оставил нам беспристрастную летопись Гражданской войны, для того чтобы мы из 21-го века смогли дать ей верную оценку: "Летопись будничных злодеяний теснит меня неутомимо, как порок сердца".